Появление на литературной сцене Японии начала века такой уникальной фигуры, как Акутагава Рюноскэ, закономерно. Его творчество — блестящее воплощение в жизнь идейных основ пути, избранного выдающимися представителями японской интеллигенции, — прочно оставаясь на национальной почве, взять то лучшее, что можно было почерпнуть в западной науке и культуре в самом широком смысле этого слова.
Акутагава — характерная фигура для своего времени, характерная фигура для периода, который можно назвать периодом подъема японской литературы, и в то же время Акутагава одни из последних писателей, олицетворяющих этот подъем. На переломе эпох, когда нарождение нового общества несет людям духовное раскрепощение, всегда можно наблюдать бурный взлет искусства. Писатели, опьяненные захватывающей перспективой, которую открывает им только что родившееся общество, с восторгом, с упоением отдаются творчеству. Они видят себя созидателями нового.
Не это ли порождает теорию искусства для искусства, когда на искусство смотрят как на нечто способное господствовать в обществе, определять его движение вперед, когда искусство провозглашается верховным жрецом общества, а не одной из его функций, каким оно на самом деле является. Но проходят годы, опьянение кончается, и писатели начинают понимать, что духовное освобождение — фикция, что вновь рожденное общество оказывается не только не способным разрешить старые противоречия эпохи феодализма, но чревато своими, не менее, а, пожалуй, еще более острыми, начинают понимать, что призрачная свобода после столетий гнета не способна раскопать дух. И тогда наступает отрезвление, на общество, которое в прошлом вызывало восторг, обрушивается критика. Но подъем искусств произошел, поворот к старому невозможен, хотя движение вперед и противоречиво, хотя на каждом шагу писатели наталкиваются на препятствия. И на этой волне одно за другим появляются произведения, отрицающие то общество, которое их породило.
Именно такое раскрепощение искусств можно было наблюдать в японской литературе девяностых годов прошлого века.
Можно спорить о том, насколько значительной была японская литература тех лет, какие имена прочно вошли в историю японской литературы, можно спорить о самих этих именах, но несомненно одно — японская литература конца прошлого — начала нашего века была литературой поиска. Она искала новые формы, новое содержание, новые средства познания жизни. Традиционное и новое, временами сливаясь, временами расходясь к противоположным полюсам, рождали литературу, еще неведомую в Японии.
Появилось бесчисленное количество течений и групп, многие из которых опирались лишь на западную традицию, пренебрегая национальной, другие, наоборот, звали возвратиться к старой литературе, видя в ней источник обновления современной. Именно в это сложное время в литературу пришел Акутагава.
Вспомним, что Акутагава родился в 1892 году, то есть всего через сорок лет после того, как было сломлено многовековое закрытие страны и Япония сделала первые, но уже достаточно активные шаги к установлению тесных отношений с Западом, к превращению из второстепенного, еще очень мало известного на Западе государства в мировую державу, о чем она решительно заявила, одержав победу в японо-китайской войне 1892 — 1893 годов.
Молодежь была увлечена Францией, Германией, Россией, Англией, открывая в них массу нового и интересного. Читая письма Акутагавы, относящиеся ко времени его учебы в Токийском университете, поражаешься блестящему знанию им и его товарищами культуры этих стран, и в первую очередь литературы. Беспрерывно сталкиваешься с именами Гёте, Гейне, Бодлера, Рембо, Толстого, Достоевского, Гоголя, Шекспира и многих других великих европейских писателей. Но при этом всегда существовала опасность стать эпигонами, раствориться в западной культуре. С наименее талантливыми именно так и происходило. Японцы превращались в некое подобие европейцев, отчего их произведения, как правило, теряли правдивость и естественность, страдали дурной подражательностью. На прямо противоположных позициях стоял Акутагава. Его с полным основанием можно назвать родоначальником современной японской литературы. Именно его творчество способствовало тому, что японская литература влилась в общий поток мировой. Влияние Акутагавы на японских писателей огромно. Признают они это или нет, но вряд ли можно сомневаться, что так, как писали до Акутагавы, писать после Акутагавы уже было невозможно, что так, как понимался реализм до Акутагавы, пониматься после Акутагавы он уже не мог. И в первую очередь потому, что он сумел слить в монолитный сплав национальное и мировое, что и определило качественный скачок современной японской литературы. Вот почему правильно понять и оценить творческие позиции Акутагавы — значит правильно понять основные направления японской литературы двадцатого века.
Прочно оставаясь на национальной почве, Акутагава смог воспринять достижения мировой культуры, причем не эпигонски, не эклектически, а творчески, глубоко осмыслив их. Не будет преувеличением сказать, что особенно большое влияние оказала на него русская литература. В предисловии к русскому изданию своих новелл, впрочем так и не увидевшему свет, он писал: «Среди всей современной иностранной литературы нет такой, которая бы оказала на японских писателей и читательские слои большее влияние, чем русская. Даже молодежь, незнакомая с японской классикой, знает произведения Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова. Из одного этого ясно, насколько нам, японцам, близка Россия... Пишет это японец, который считает ваших Наташу и Соню своими сестрами».
Можно ли после этого удивляться, что поэтика Чехова оказалась столь близка Акутагаве и образом уходящего дворянства послужил для него, как и для Чехова, сад, что жалкий герой «Бататовой каши» буквально «списан» с гоголевского Акакия Акакиевича.
Творчество Акутагавы — сложное, противоречивое, но в то же время чрезвычайно интересное явление в японской литературе двадцатого века. Акутагава разворачивает перед нами мир, где свобода мысли, свобода творческой фантазии, наконец, свобода в самом прекрасном смысле этого слова скована обществом. Именно против него и направляет Акутагава острие своей сатиры.
Акутагава всегда в поиске. Он отбрасывает все, что его не удовлетворяет, и устремляется к новой вершине, часто перечеркивая достигнутое, которое на новом этапе поиска представляется ему неадекватным замыслу. Суждения Акутагавы часто неожиданны и парадоксальны. Ироничность его всеобъемлюща. Именно ироничность позволяет ему с максимальной выразительностью вскрыть суть явления, помогает с саркастической улыбкой встретить горечь поражения. Читая Акутагаву, ловишь себя на мысли, как широки, как разнообразны интересы писателя, как глубоко волнует его судьба человека, переживающего неисчислимые беды, которые обрушивает на него общество, основанное на лжи и обмане.
Акутагава — писатель-гуманист, которому близки идеалы Руссо. Несвобода «рожденного свободным» человека в современном ему обществе представала перед ним в еще более неприкрытом виде, чем перед Руссо.
Независимо от того, где находит Акутагава источник сюжета — в древней хронике, средневековой повести или современности, — произведения его всегда актуальны. Именно в этом их жизненность, именно это объясняет огромный интерес, с которым воспринимаются они сегодняшним читателем.
Акутагава жил в чрезвычайно сложный период японской истории. В период, когда ломались старые и нарождались новые представления, новые идейные течения. Видимо, этим можно объяснить тот факт, что творчество Акутагавы далеко не всеми даже весьма дальновидными и искушенными критиками понималось верно. Ему приписывалось многое, в чем он не был грешен, и одновременно перечеркивались серьезные его достижения.
Об Акутагаве в японской критической литературе сложилось немало легенд. Одна, наиболее распространенная: Акутагава — поборник чистого искусства, писатель, стоящий в стороне от жизни и, даже более того, противопоставляющий искусство жизни, ставящий искусство над жизнью. При этом игнорируется весь творческий опыт писателя, его многочисленные высказывания по этому поводу. «Существует вульгарная точка зрения, — писал Акутагава, — что литература не связана с политикой. Это неверно. Скорее можно сказать, что особенность литературы состоит как раз в том, что она существует благодаря возможности быть связанной с политикой». Разумеется, слово «политика» следует понимать шире, как всю социальную сторону жизни. Можно привести и такие слова писателя: «Искусство для искусства, во всяком случае когда речь идет а художественном творчестве, может вызвать лишь зевоту». Это утверждение отнюдь не противоречит тому, что целью Акутагавы всегда было создание произведений высокого искусства. Но произведений, связанных с живой жизнью.
Впрочем, однажды родившись, легенда об Акутага-ве как стороннике искусства для искусства продолжает существовать. Действительно, Акутагава писатель непростой и путь его в литературе неоднолинеен. Однако наметить основное направление его движения можно. Начав с новелл об эгоизме, с критики несовершенства человека, он перешел к критике социальной несправедливости и, наконец, к критике несовершенства общества в целом. В «Словах пигмея», одном, из итоговых произведений писателя, есть такие слова: «Уничтожить рабство — значит уничтожить рабское сознание. Но нашему обществу без рабского сознания не просуществовать и дня».
Акутагаву интересует прежде всего нравственная сфера человеческой жизни. Нравственное уродство изображается им чуть ли не как норма в социальном устройстве Японии того времени. И хотя в своих новеллах Акутагава создает определенный социальный тип, внешне, казалось бы, непосредственно не связанный с политической жизнью страны, опосредованно такая связь существует всегда. Человек и власть — главная, проблема, волнующая писателя.
Внутренний мир и психология человека как объект познания, а не только как объяснение его поступков — вот то новое, что, следуя за Достоевским, принес в японскую литературу Акутагава, вот та нова грань реализма, которая в прошлом отсутсвовала в Японской литературе.
В. Гривнин
